АЛЕКСЕЙ ПУРИН"ПОД НЕБОМ, ВЫПИТЫМ ДО ДНА" (Борис Рыжий)

Он не дожил трех месяцев до своего двадцатисемилетия. Утром 7 мая 2001 года Борис Рыжий покончил с собой, затянув петлю, привязанную к дверной ручке его екатеринбургской комнаты.

Ничто, кажется, кроме стихов, не предвещало близкой трагедии. Но стихи - материя тонкая и двусмысленная, а в жизни (должно быть, мы знали его не слишком близко) Борис умел выглядеть предельно уравновешенным в самых пиковых ситуациях - страшно подумать, чего это ему стоило. Дня за два до смерти он звонил в Петербург и живо обсуждал планы приезда на церемонию присуждения "Северной Пальмиры" - его первая книга вошла в шорт-лист этой литературной премии. Домашние вспоминают, что в последний вечер своей жизни Борис был трезв, жизнерадостен и умиротворен.

Его любили, им восхищались. Он добился самого вожделенного для стихотворца - внимания тех, чьи стихи были ему дороги, а мнения важны. Он был на гребне успеха. После дебютов в екатеринбургской печати и питерской "Звезде" (в 1997-м) появились большие публикации в "Urbi", "Знамени", "Арионе". В престижной поэтической серии "Автограф" вышел его сборник (И всё такое. Стихотворения. СПб.: Пушкинский фонд, 2000). О нем заговорили журнальные критики. Жюри "Антибукера" отметило его поощрительным призом. В июне 2000 года немалая для русского поэта удача его принимали в Роттердаме, на ежегодном поэтическом фестивале, освященном именем Бродского.

Но за всем этим внешним, анкетным благополучием и преуспеянием роился тот психомахический "страшный мир" мир душевных междуусобиц и смертельных разладов, который Борис Рыжий с такой настойчивостью воссоздавал и пересоздавал в стихах:

Европеец и не поймет: как ни странно, Борис Рыжий любил этот несчастный и страшный мир. Этот мир был частью его души. Борис жил в нем, "пользуясь свободами / на смерть, на осень и на слезы", жил им, стремясь алхимически претворить его безобразие в философское золото стихотворной просодии:

Как известно издавна, все хорошие стихи по существу об одном и том же: о любви и смерти. "Радость-Страданье одно!" Потому, вероятно, и кажется, что поэт накликает ими беду, репетирует в них свой уход свой трагический выход. Теперь, после его гибели, многие строки Бориса обретают пророческий смысл, наполняются сумеречной угрозой, предвосхищают тот последний майский рассвет. В них отчетливо слышится упоение "мрачной бездной". Но без такого упоения и не может быть настоящей поэзии, как не может быть любви без знания о невечности любимого человека. Борис Рыжий понимал это прекрасно и изображал пронзительно:

Наверное никто (кроме Иннокентия Анненского) не написал по-русски столько щемящих строк о похоронах и похоронной музыке, как Борис:

Для Бориса Рыжего эта уходящая слезная музыка была сродни той, что рождалась под шариком его авторучки, жила в его строфах. Так он и понимал предназначение поэта: поэт бухой лабух на похоронах дольнего мира, уличный музыкант в его ночной метафизической подворотне:

(Не вызывает сомнений отмеченная Андреем Арьевым внутренняя перекличка этого стихотворения с "Посмертным дневником" Георгия Иванова: "А что такое вдохновенье? / – Так. Неожиданно, слегка / Сияющее дуновенье / Божественного ветерка. // Над кипарисом в сонном парке / Взмахнет крылами Азраил / – И Тютчев пишет без помарки: / "Оратор римский говорил. "".)

"Музыка" вообще частое слово в его стихах. Поэт согласно Рыжему это тот, кто при помощи "смертных слов" очищает от грязи и возносит к небесам пошловатый мотивчик действительности. Но мотивчик, на который кладутся слова, да и сами слова всё равно нужно брать у жизни, какой бы убийственно жалкой она ни казалась. На примере этого странного перерождения символистской идеи о "двоемирии", дважды перевернутой линзами акмеизма и сюрреализма, отчетливо видно, что "большой стиль", имеющий свой исток в начале прошлого века, далеко еще не исчерпан в нашей поэзии. Проще говоря, блоковская линия еще отнюдь не завершена, "все банальности "Песен без слов"" далеко еще не пересказаны русскими поэтами.

Это мальчик собирает поутру свой ранец, готовясь идти в школу; дело происходит в окраинном пролетарском районе то ли Челябинска, где родился Борис, то ли Свердловска, куда он был перевезен в отрочестве и где прожил всю жизнь – учась, служа в научно-исследовательском институте, погружаясь в самоубийственное безумие уральской литературной тусовки, читая книги любимых прозаиков и поэтов (". на площади Свердловска, / где памятник поставят только мне" самоуверенно сказано в одном из его поздних стихотворений; не лучшая мысль Бориса). Но Рыжему этот рискованный опыт удался, он выполнил мальчишеское обещание стал замечательным, настоящим поэтом. Его стихотворная музыка, как и свойственно подлинной музыке, то, обретя Божество, замирает в райском блаженстве:

то, спускаясь в ад, зло, безутешно и пьяно плачет навзрыд:

Такие перепады случаются только в настоящем искусстве; ненастоящее, умышленное всё замалевывает одной краской, не важно какой.

Он и любил подлинную, неигрушечную поэзию (ту, которая убивает, но чего стоила б жизнь без нее!) Пушкина и Блока, Анненского и Мандельштама, Георгия Иванова и Набокова, Бродского. Вообще круг его поэтических интересов был на зависть широк ему нравились Багрицкий, Слуцкий и Штейнберг, он благоговел перед Кушнером и Рейном, знал и ценил стихи Сопровского и Гандлевского. Да надо ль перечислять. Между прочим, он очень почитал Батюшкова, а о батюшковском стихотворении "К другу" писал в частном письме, что не мог бы "без него жить". (Как не вспомнить оттуда: "На крыльях радости летим к своим друзьям / И что ж? их урны обнимаем".) Батюшков был для него таким же телесным и ощутимым, как друзья и возлюбленные, и с ним он тоже успел попрощаться, удачно и по-хорошему сконтаминировав мандельштамовское "Батюшков нежный" с блоковским "веселое имя Пушкин":

Как хороши эти стихи! Любовь и поэзия в них как бы зарифмованы фонетическим созвучием конца третьей и начала четвертой строк. Не говоря уже о блистательном снятии вопроса эрос или агапе?

Борис Рыжий был петербургским поэтом (не географическое, а генетическое определение) в самом возвышенном смысле этих слов не только потому, что:

а прежде всего потому, что гены без малого трехсотлетней новой российской поэзии живут в его стихах, делая их живыми. Он служил ей, а не она его честолюбию, как часто бывает.

Он совсем не таков, каким может показаться неискушенному или невнимательному читателю. Многие сегодняшние поклонники его таланта не способны расслышать высокие регистры его голоса, различить тонкие модуляции этой поэзии они довольствуются ее поверхностным слоем, звучаньем "блатной музыки" или "есенинской ноты". Не припоминаю, кстати, чтобы Борис говорил что-либо о Есенине (а, по-моему, лишь о стихах он и говорил о чем же еще?) разве что высказывал справедливую мысль: всё лучшее в Есенине от Блока, а раз так вернемся к первоисточнику. Разумеется, хулиганский жаргон и приблатненный лирический герой Рыжего не просто модный "прикид"; что-то такое, конечно, было в составе его крови, в "свалке памяти", в психике, расщепленной выморочным советским отрочеством. Только экзистенциальная бездна, раскрывающаяся за лучшими стихотворениями Бориса, иного качества и размаха, иного масштаба: не та, что сквозит в тоскливой зэковской песенке, а та, что разверста для нас Державиным.

Пожалуй, нужно сказать так: главная особенность поэзии Бориса Рыжего, "новый трепет", преподанный им, состоит в том, что он подводит к этой высокой и полной звезд бездне тех, кто без него ее никогда б для себя не открыл, рассказывает им о ней как бы на их языке:

Подчеркну как бы на их языке. Хотя бы потому, что "перепев" можно здесь понимать двояко (как и велел Анненский): и как "победив", и что существенней как "повторив", пропустив сквозь себя.

Вполне может статься, что устроители нашего "литературного процесса" поспешат объявить Бориса Рыжего уж очень, на первый взгляд, подходит он для этой заждавшейся кандидата вакансии выразителем ментальности "новых русских", их певцом, поэтом для них людей с блатным прошлым и бесприютно-дворовой юностью. Это совсем не так, но пусть. Пусть книги Бориса окажутся в их дубовых шкафах и когда-нибудь утонченные отпрыски нуворишей, обучающиеся в дорогих лицеях, обнаружат в этих стихах нечто совершенно иное не то, что увлажняло ностальгической бандитской слезой очи их пап, совсем иную "музыку". А то, что и отцы, может быть, прослезятся, тоже совсем не плохо я ведь не их укоряю, а устроителей и трактовщиков.

Впрочем, и сам Борис любил создавать невероятные и подчас опасные мифы о себе и своих приятелях (человек он был не ангельского характера – хотя кто ж их, ангелов, знает?). Многие этим мифам верили. Одно оказалось не из области мифологии ранимость измучившейся души и способность совершить решительный роковой поступок.

Это написано в марте 2001-го после самоубийства близкого друга. Не смею судить наверняка, но, по-моему, речь здесь идет не только о конкретной трагедии, а о всеобщих "рыданиях" и всеобщих "протезах", переполняющих этот мир. Немотивированного, "первородного" стыда жизни Борис не смог вынести.

Друзей он нежно любил. Только ведь у поэта ничего нет, кроме стихов, чтоб свою любовь выказать (у других нет и этого; все мы, как сказал Шопенгауэр, дикобразы). Хотя нет, есть у поэта еще одна вещь жизнь, и ею он может рапорядиться. Свой бездонный ужас он захотел разделить с нами.

В те майские дни, знаю, многие неотвязно думали о Борисе. Так, как не думали, пока он был жив. Таково ущербное устройство нашей души. Мартин Бубер dixit: "Никакая цель, никакое вожделение и никакое предчувствие не стоит между Я и Ты. Всякое средство есть препятствие. Лишь там, где все средства рассыпались в прах, происходит встреча".

Давно лет в двадцать, наверное, Борис Рыжий написал стихотворение:

Вот так и мы глядим на него сейчас.

Не сомневаюсь в долгой и славной жизни его стихов. Но новых он уже никогда не напишет а было так увлекательно ждать, не изменится ли его поэтическая манера, а если да то куда, к каком направлении он повернет руль. Самое страшное: никогда больше не раздастся в трубке его голос: "Здравствуйте, это Рыжий".