Утраты года: Евтушенко, Маканин, Соханевич. Музыкант года: Сильвестров

Александр Генис: Сегодня мы с Соломоном Волковым подводим итоги уходящему году. На этот раз мы начнем с утрат.

2017-й был жесток. Он унес многих выдающихся деятелей науки, литературы, музыки, живших в разных странах, но работавших для отечественной культуры. Среди них - академик Вячеслав Всеволодович Иванов, певец Дмитрий Хворостовский, писатель Даниил Гранин, математик и диссидент Шафаревич. Для мартиролога АЧ мы с Соломоном Волковым выбрали трех человек, память о которых нам особенно дорога.

Соломон Волков: Для меня в области культуры самой глубокой, тяжкой, печальной утратой была смерть Евгения Александровича Евтушенко, к которому я с юных лет относился с особым чувством, благодарен ему был всегда за то, что он был одним из моих воспитателей. Не напрямую, мы не были знакомы, но когда я впервые в юности прочел стихи Евтушенко, то они стали для меня бедекером, если угодно. Они учили, как надо жить, как надо реагировать на любовь, на какие-то общественные события, на все абсолютно. Сам словарь евтушенковский, сейчас ведь забывают об этом, был совершенно новым и свежим, одновременно в нем не было некоей вычурности, пусть и свежей вычурности, свойственной, скажем, Вознесенскому. У Евтушенко — это был словарь молодого человека. Я хотел быть таким, как он.

Александр Генис: Я считаю, что это был словарь фильма «Я шагаю по Москве».

Соломон Волков: Да, если угодно. Хотя, я думаю, я недавно пересматривал «Я шагаю по Москве», самым для меня выразительным эпизодом на сегодняшний момент является встреча героев фильма с полотером, которого потрясающе, незабываемо играет Басов, а вовсе не вот этот позитивный заряд, ироническая скорее, сатирическая даже сценка.

Александр Генис: Вы знаете, я не пересматривал этот фильм и не буду, потому что я его тогда любил, а теперь боюсь смотреть. Главное для меня было не ирония, а именно безмерный оптимизм. Вера в светлое будущее была капиталом 1960-х годов.

Соломон Волков: Конечно, и прекрасная музыка - песня Андрей Петрова «А я иду, шагаю по Москве».

Александр Генис: Совершенно верно, и в целом это был фильм о том, что все будет хорошо. Это были те эмоции, те ощущения, которые передавал молодой Евтушенко. В этом был антисталинский удар, потому что именно так мы представляли себе будущее. Теперь, когда мы справились со Сталиным, «мы» - сильно сказано, конечно, но так или иначе, теперь, когда Сталина нет, то теперь вернется Ленин. Вот так примерно Евтушенко и нас подготовил к светлому будущему.

Соломон Волков: Я знаю, я с ним разговаривал много, когда мы готовили трехчасовой фильм диалогов с Евтушенко, показанный в России. Он возвращался все время к тому, что Ленин был тогда для него антиподом Сталина. Он, конечно, в этом заблуждался, он сам признавал. Но я, вы знаете, этого не ощущал. Я скорее вспоминаю у Вознесенского «Уберите Ленина с денег», чем какие-то особо проленинские высказывания Евтушенко. Это было общенаступательное, свежее, молодое, задорное желание увидеть мир, любить по-другому, чувствовать по-другому, читать по-другому, с начальством разговаривать по-другому, а не только со сверстниками. Это была поэзия и поэтика обновления. И это обновление вынес на своих плечах в значительной степени Евтушенко.

Александр Генис: Не он один, конечно. В прозе этим человеком был Аксенов, конечно. Очень огромное влияние было кинематографа, который в 60-х годы добился успехов.

Соломон Волков: Песни Окуджавы позднее.

Александр Генис: Совершенно верно. Все это было тем, что называется “60-е годы”. И для меня Евтушенко навсегда остался в 60-х годах. Но кончина Евтушенко изменила отношение к нему, я бы сказал, что это была яркая точка. Далеко не всегда ведь так бывает, человек может раствориться в смерти. Но некоторые умирая, оставляют не многоточие, восклицательный знак. Валерий Попов, друг и соперник Довлатова, сказал, что “Довлатов после смерти вырос.” Вот Евтушенко словно еще и вырос после смерти, он вернул себе былую славу.

Соломон Волков: Заметьте, как он срежиссировал свою собственную смерть. Его потрясающая идея быть похороненным в Переделкино, там же, где могила Пастернака, он себя символически присоединил к Пастернаку.

Александр Генис: О чем как раз мечтал Вознесенский.

Соломон Волков: Чем больше я узнаю о последних днях Евтушенко, тем более меня поражает вот эта сила духа в нем, понимание своего места в русской культуре ХХ века и желание это место укрепить и подтвердить. Он звонил самым разным людям в России, настаивая на том, чтобы все мероприятия, которые были задуманы состоялись. И это при том, что он уже умирал и понимал это. Все эти концерты, вечера, - все прошло после его смерти так, как он хотел и задумал.

Отношение к Евтушенко кардинально изменилось после его смерти. Мы, конечно, вспоминаем пушкинское «у нас любить умеют только мертвых». Об этом говорит реакция на тот же самый фильм, о котором я говорил. Когда этот фильм появился (сделала его режиссер Анна Нельсон), 99% рецензий было негативными, а уж о читательских отзывах говорить нечего. Там были суждения типа: повесить его на березе. Ему вскоре после фильма ампутировали ногу, и безвестные доброжелатели интернета говорили: а почему не голову отрезали? Но все это исчезло, поднялась волна симпатии, доброжелательности, вспоминали самое лучшее.

В одной из наших последних передач я прочел стихотворение Брюсова о Новом годе, которое он написал в 1917 году. Когда я его читал, меня вдруг озарило. Евтушенко сравнивают традиционно с Маяковским: поэт-горлан, агитатор и трибун, или уж с Некрасовым, если уйти дальше в историю. Но ведь они невероятно похожи с Брюсовым. Знаете, чем?

Александр Генис: Не знаю и не нахожу. Брюсов был поэт головной, образованный и скучный, но Евтушенко таким не назовешь.

Соломон Волков: Но у них есть одна общая черта, очень важная: оба они мыслили стихами. Когда Брюсов хотел что-то сказать по любому поводу, он, что называется, открывал рот и говорил это стихами. И неважно было, стихи хорошие или плохие, он иначе просто не мог. Если вы полистаете семитомник Брюсова, то обнаружите, что откликался стихами, по любому возможному поводу.

Александр Генис: Как и Евтушенко. Это очень правильное замечание, потому что Евтушенко до последних дней не мог пропустить любое событие, чтобы не написать стихи для газеты. Но я не думаю, что это именно брюсовская черта. У Чуковского есть любопытное замечание в дневниках. Он сказал, что однажды получил записку от Ахматовой, естественно, в прозе. И вдруг он понял: она не знает, как справиться с простым предложением, потому что умеет писать только стихи. И Чуковский пишет: в этой компании, (имея в виду Гумилева, Ахматову) они все мыслят стихами и не знают, что такое проза.

Соломон Волков: Я в связи с тем, что просматривал стихи Брюсова, меня интересовало, как на очевидно плохие стихи реагировали современники. И тут колоссальная разница. К позднему стихотворному творчеству Евтушенко, в котором, конечно же, было очень много слабых стихов, отношение было не то, что отрицательное, а просто ненавистническое. То есть люди просто говорили: да заткнись ты, хватит, мы не хотим больше твоих стихов. Отношение к стихам Брюсова было совершенно иным. И это меня поразило. До последних дней его,( а он умер, ему было 50 лет в 1924 году, и он уже не существовал как крупный поэт, уверяю вас), стихи были одно другого хуже, но отношение прессы и критиков было чрезвычайно вежливое, сдержанное, уважительное, никто ему не бросал в лицо: ты, подлец, исписался.

Александр Генис: Читающая публика тогда была другой — это раз, а во-вторых, Евтушенко прожил почти вдвое больше, чем Брюсов, поэтому успело накопиться раздражение.

Но так или иначе мы проводим Евтушенко добрым словом.Все наше поколение, как вы совершенно справедливо сказали, было сформировано стихами Евтушенко. Потом мы могли относиться к ним по-разному, как всегда это бывает, кстати, но первые импульсы шли от него, он был первопроходцем.

​Александр Генис: А теперь я хочу вспомнить прозаика, ушедшего совсем недавно - Владимира Семеновича Маканина, который умер незаметно. Он ушел из литературы, в последние годы о нем не вспоминали, а жаль. Маканин, на мой взгляд, является крупнейшим советским писателем. Слово «советский» я употребляю здесь совершенно сознательно. Советская литература, именно советская, а не русская, обладает своими качествами, которые нужно воспринимать в контексте именно советской жизни. Я, например, считаю, что есть такой ленинградский этап русской литературы, есть и советская русская литература, другой она быть не могла.

Так вот, Маканин был метафизиком советской жизни. В этом отношении он сделал необычайно много, он был автором крайне чутким к тонкостям бытия, причем именно советского бытия. Его зрелые сочинения, такие, как, скажем, «Гражданин убегающий» - это греческий миф, положенный на советскую реальность. Советский строитель путешествует по Северу, у него есть странная цель — он ищет девственную природу, природу, где не было ноги человека. Когда он достигает этого места, он чувствует свое слияние с природой — это мистический акт. И в этот момент он становится не кем-то - мужчиной, мужем, человеком с фамилией, с паспортом - он оказывается никем, «гражданином убегающим», анонимным существом наедине с природой. В рассказе есть такой замечательный эпизод: он садится в самолет, чтобы лететь в тайгу, ему говорят: «Как записать, кто вы?». «80 килограмм мяса».

Эта метафизика советской жизни у Маканина очень интересно прозвучала . во времена перестройки. Он тогда написал написал книгу «Лаз», которую я до сих пор считаю главной книгой перестроечного периода. В 1993 году я был членом букеровского жюри, мы совместно с академиком Ивановым, с Булатом Окуджавой, господи, все уже поумирали, мы приняли решение дать букеровскую премию Маканину. Я очень гордился тем, что мы приняли такие решения, потому что две букеровские премии получили тогда Пелевин и Маканин. Я во всех интервью твердил, что это на тот момент - два лучших писателя двух поколений. Маканин был очень интересным человеком, об этом говорит и его лучшая вещь уже постсоветская. Это - «Кавказский пленный». Очень странная новелла. Мы дружили с ним, он мне рассказывал, как он ее сочинял (мы ведь дружили с ним). Речь идет о том, как во время неназванной, кавказской войны русский солдат, немолодой, потертый крепкий мужик берет в плен молодого кавказца необычайной красоты. Солдат испытывает странное ощущение к этому пленному, он ему явно нравится, хотя он никак не может понять, что с ним происходит. Но обстоятельства сложились так, что солдат должен убить пленного, ибо такова военная необходимость. Произошло убийство, как у Оскара Уайлда: “мы все убиваем тех кого любим". Маканин мне сказал, что когда он писал рассказ, то придумал, что кавказец - девушка. В конце у него падает шапка, развиваются волосы, и выясняется, что русский солдат влюбился в девушку. Но Маканин откладывал с каждой страницей это разоблачение до конца. “Когда закончился рассказ, - объяснил Маканин, - я понял, что не могу сделать героя девушку, потому что это будет оперетта, а не трагедия. И он так и остался мужчиной”.

Из-за этого рассказ вызвал интерес в гомосексуальной литературной среде Америки, он, кажется, трижды был переведен. Маканин приезжал, выступал повсюду - от Нью-Йорка до Сан-Франциско, и удивлялся тому, что у него такие странные поклонники. Но так или иначе, рассказ, по-моему, замечательный.

И вот Маканин ушел, и как-то мало его вспоминают. Но я думаю, что это еще вернется, Маканин, он из тех писателей, которые возвращаются.

Соломон Волков: И еще одна смерть, которая напоминает нам об истории уже русской Америки.

​Александр Генис: Умер Олег Соханевич, человек легендарный. Я прекрасно помню, как слава его расходилась по эмигрантским кругам. Соханевич — художник, абстракционист, который никак не мог пробиться в Советском Союзе. Однажды он с корабля в Черном море прыгнул за борт с резиновой лодкой, которую надул в море, и на ней 9 дней плыл по Черному морю. И все это, чтобы сбежать из Советского Союза. Пил морскую воду, голодал, страдал, но сумел догрести до турецкого берега, где его взяли в плен, но не выдали советским властям, хотя никак не могли поверить, что он способен был на такой подвиг. Об этом есть интересная повесть, есть его собственные воспоминания. Понятно, почему это была фигура легендарная.

Я его немножко знал. Его все любили, потому что он был не похож ни на кого. Очень сильный, очень красивый мужчина с огромными руками. В Нью-Йорке он подрабатывал грузчиком и занимался скульптурой. И тоже не просто так, у него была совершенно фантастическая профессия, он делал фигуры из напряженного металла. Это значит, что берутся какие-то ржавые куски железа и соединяются какими-то винтами и болтами. Понятно, что если эти болты не выдержат, то металл разнесется на куски. То есть он изображал силу металла — вот в чем заключалось его скульптурное призвание.

Я его видел незадолго до смерти в поселке Хэнкок. На севере штата Нью-Йорк есть такой городок маленький, где живет наша богема, к сожалению, она все уходит теперь, а ведь там жил, например, Костя Кузьминский, там жил и Олег Соханевич. Я его встретил, он был все таким же могучим мужик. Я дежурно спросил: «Как ваши дела?». На что Олег мне сказал немножко застенчиво: «Муза мучит. Стихи пишу». К старости он перешел на стихи. После его смерти в Нью-Йорке состоялся вечер памяти Соханевича, на котором говорили о нем всякие приятные слова. Игорь Сатановский, наш хороший нью-йоркский поэт, высказал интересную мысль, он сказал, что Олег Соханевич —уникальная фигура в поэтическом мире, ибо он представляет взгляд на мир ранних греческих поэтов. Он язычник, который видит мир, как, скажем пифагорейцы его видели.

Я его спросил Игоря, какие стихи подтверждают это. Он прислал мне стихотворение, которое я сейчас хочу прочесть в память о Соханевиче. Стихотворение «Учитель» c характерной для автора вполне безумной пунктуацией.