Сергей Щербаков И расцветают маки. О прозе Евгения Ивановича Носова

Как сам к людям отно­сишься, так и они к тебе будут отно­ситься. Кто не слы­хал этой Еван­гель­ской истины! Но мно­гие ли ее пом­нят. Рус­ский писа­тель Евге­ний Ива­но­вич Носов из тех, кто пом­нит. Одна­жды он при­би­рал на книж­ных пол­ках. Попался оран­же­вый томик сти­хов Алек­сандра Яшина с вет­кой рябины на обложке. Раз­ло­мил наугад книгу, и откры­лись строчки, словно заве­щан­ные ушед­шим поэтом:

Покор­мите птиц зимой, Пусть со всех концов К вам сле­тятся, как домой, Стайки на крыльцо.

…Сколько гиб­нет их – не счесть… Видеть тяжело. А ведь в нашем сердце есть И для птиц тепло.

И так Евге­ния Ива­но­вича поэт «достал», что он в память об Алек­сан­дре Яко­вле­виче Яшине сма­сте­рил кор­мушку и выве­сил ее за окном; потом раз­мно­жил само сти­хо­тво­ре­ние и рас­клеил на вид­ных местах на своей улице. Недели через две отпра­вился посмот­реть окрест, как воз­дей­ство­вал Яшин­ский при­зыв. Нигде ничего, ни одной кор­мушки! Тогда он сел за пись­мен­ный стол и напи­сал один из послед­них своих рас­ска­зов-поми­на­ний «Покор­мите птиц». Пти­чью песню…

Кто-кто, а муд­рый Евге­ний Ива­но­вич пре­красно пони­мал, что хоть один чело­век пой­дет вослед ему. Как он пошел вослед Яшину…

И надежда его оправ­да­лась. Вплоть до почти зер­каль­ного повто­ре­ния в пла­сти­че­ских подробностях…

Одна­жды, при­би­рая в книж­ном шкафу, я наткнулся на махонь­кую кни­жечку с Белым гусем на обложке. К моему вели­кому стыду до того дня я не знал прозу Носова. Нет, конечно, я слы­хал о таком писа­теле. Что он автор пове­сти «Усвят­ские шле­мо­носцы»… И в прессе о нем упо­ми­на­лось. Правда, все как-то вскользь, в конце списка… Мол, есть у нас пер­вые и… куря­нин Евге­ний Носов. И вот эта-то его край­ность обма­нула меня – отво­дила от его книг. А может и срок тогда не при­шел – есть вещи, кото­рые пони­ма­ешь только в опре­де­лен­ном воз­расте, будь ты хоть семи пядей во лбу. Навер­ное, раньше я бы не смог так про­чув­ство­вать, оце­нить вели­кую прозу Евге­ния Ива­но­вича Носова. Носов здо­рово ска­зал об этом в одном из рас­ска­зов: «Тот­час при­пом­нился… Саш­кин взгляд,…который Варь­кина память помимо ее жела­ния, ока­зы­ва­ется, рев­ниво при­пря­тала в своих самых тай­ных глу­би­нах – при­пря­тала даже от нее самой, еще не умев­шей ничего беречь долго и серьезно». «Белый гусь» Носова попался мне именно тогда, когда я научился все «беречь долго и серьезно».

Раз­ло­мил я «Белого гуся» и забыл обо всем на свете. Такого со мной не было, навер­ное, с тех пор как я открыл прозу Васи­лия Мака­ро­вича Шук­шина. Три­жды пере­чи­тал кни­жечку. Потом с нема­лым тру­дом достал «Вечер­ние стога» и «Памят­ную медаль». Послед­нюю выпу­стил фонд Алек­сандра Сол­же­ни­цына. В своем слове о писа­теле Евге­нии Носове зна­ме­ни­тый певец Гулага помя­нул и рас­сказ «Варька». Дескать, это о пер­вой любви моло­дой кре­стьянки. Честь и хвала Алек­сан­дру Иса­е­вичу, что он в тяже­лую минуту под­дер­жал вели­кого рус­ского писа­теля Евге­ния Ива­но­вича Носова, но, думаю, он сузил смысл рас­сказа «Варька». Это не про­сто рас­сказ о пер­вой любви моло­дой кре­стьянки к цыга­ненку Сашке, но – о любви ко всему сущему…

Как-то идя из школы Варька услы­шала из сто­яв­шей машины какой-то жалоб­ный писк. Она подо­шла, «залезла на зад­нее колесо, загля­нула в кузов. В решет­ча­тых ящи­ках копо­ши­лись чер­но­гла­зые, похо­жие на пухо­вички вербы, утята. «Ой, да какие же они!» – заго­ре­лась Варька счаст­ли­вой неж­но­стью, заки­нула порт­фель в кузов и при­ка­тила на птич­ник». И потом все лет­ние кани­кулы она убе­гала из дома на птич­ник. Нача­лась у нее чудес­ная жизнь. Днем она «раз­жи­гала кор­мо­за­пар­ник, заме­ши­вала отруби, гоня­лась за утками», а вече­ром, «лежа на спине на сере­дине озера, Варька… видела только небо… и воду, начи­нав­шу­юся у самых ее глаз». Она плыла к берегу и «на ходу обры­вала белые лилии, уже закрыв­ши­еся на ночь».

Вече­ром Варька «при­слу­ши­ва­лась к лугам». «Именно в эти минуты при­хода ночи Варька испы­ты­вала наи­боль­шую бли­зость и свое сли­я­ние с про­стой и ничем не при­мет­ной кру­го­ви­ной земли, про­стер­шейся вокруг нее. Она чув­ство­вала себя тоже рас­ко­ван­ной и отпу­щен­ной на волю, и в такую пору луга все­гда манили ее куда-то. Они манили ее своей новой незна­ко­мо­стью, когда даже стог, много раз виден­ный днем, вдруг неузнано выплы­вал из тем­ноты и вос­при­ни­мался с удив­ле­нием и лег­ким испу­гом, манили своей таин­ствен­ной обо­рван­но­стью тро­пи­нок, кото­рые, каза­лось, были про­топ­таны не про­сто к бала­гану… а вели к нераз­га­дан­ному и где-то совсем близко заплу­тав­ше­муся сча­стью, застав­ляя чутко при­слу­ши­ваться и дер­жать насто­роже свое тихо и радостно бодр­ству­ю­щее сердце, уча­щен­ное ост­рым ощу­ще­нием бытия».

И с цыган­ком Саш­кой у Варьки про­изо­шла та же исто­рия, что с утя­тами… Она впер­вые уви­дела его возле прав­ле­ния щуп­лым маль­чон­кой «с пере­пу­ган­ным лицом». «Больше всего Варьке запом­ни­лась Саш­кина обувь – глу­бо­кие рези­но­вые ста­ру­ше­чьи боты, дыря­вые и пере­лом­лен­ные в носах… Варька, пока шла мимо, поми­нутно огля­ды­ва­лась, дивясь не столько самому цыга­ненку, сколь его непри­ка­ян­ному и рав­но­душно-покор­ному виду, и ей хоте­лось, чтобы пред­се­да­тель не отка­зал и при­нял их в колхоз».

Помните, утята жалобно пищали и она залезла в кузов и ука­тила на птич­ник. И Сашку сна­чала пожа­лела, а потом при­шла на ого­нек его костра в луга… И пред­ло­жила Сашке игру в дого­няшки на конях. Он, догнав ее, поце­ло­вал, и она «полы­хая сты­дом, заби­лась в его руках и угрем скольз­нула с лошади. – Потому что цыган, да? – глухо про­бор­мо­тал Сашка. – Потому что дурак». И потом, счаст­ливо вспо­ми­ная Саш­кин поце­луй, решая, ска­зать о нем Ленке или нет, и тихо, но твердо: «Низа­что­шеньки!» В этом «низа­что­шеньки» – залог ее буду­щей насто­я­щей любви.

Какая поэ­зия в этом рас­сказе! «Низины до краев были запол­нены сереб­ри­стым при лун­ном свете тума­ном. Варька вхо­дила в него, как в воду, сна­чала по пояс, а потом и вовсе с голо­вой. Твердь земли вне­запно убе­гала, почти про­ва­ли­ва­лась под ногами, тело охва­ты­вал овраж­ный холо­док, и Варька с при­оста­но­вив­шимся дыха­нием про­ди­ра­лась сквозь брыз­жу­щие росою заросли, раз­ры­вая сомкнув­ши­еся стебли колен­ками и спеша поско­рее выбраться на откры­тое. А выбрав­шись, огля­ды­ва­лась и с позд­ним весе­лым стра­хом удив­ля­лась самой себе, как это она про­шла через этот рас­па­док, такой жут­кий и зата­енно-неви­ди­мый под седой гла­дью тумана…»

Про­чи­тав «Варьку», я невольно вспом­нил безыс­ход­ные фильмы Мике­лан­джело Анто­ни­они. Все его герои – пре­успе­ва­ю­щие запад­ные люди. Но все же чего-то им не хва­тает. Они не пони­мают чего и муча­ются от этого. В кар­тине «Про­фес­сия: репор­тер» жур­на­лист даже берет имя умер­шего чело­века, чтобы порвать со всем что было и начать жизнь с чистого листа… Но ничего у героев Анто­ни­они не получается.

Чего же им не хва­тает? А не хва­тает именно вот такой Варь­ки­ной «счаст­ли­вой неж­но­сти», спо­соб­но­сти «заки­нуть порт­фель в кузов и ука­тить на птич­ник». Не хва­тает им любви ко всему сущему. Не к себе люби­мому, этого-то в запад­ном мире потреб­ле­ния как раз с избыт­ком, а ко всему окру­жа­ю­щему миру, к людям, кото­рые рядом.