Северянин: самый «коммерческий» поэт Серебряного века? Часть 1

Игорь Васильевич Лотарев (Северянин — это псевдоним) искренне верил, что он — гений, и не стеснялся сообщать об этом другим. И вел себя так, как и полагается гению: несколько высокомерно…

Однако, кокетливый и манерный в гостиных и среди поклонниц, поэт был прост и естественен в быту. Когда поблизости не находилось женщины, на которую ему хотелось бы произвести впечатление, он превращался в «нормального» человека, держался легко и непринужденно.

Павел Антокольский признавался, что был потрясен, когда Северянин в его присутствии заказал в ресторане никакие не «ананасы в шампанском», не «мороженое из сирени», а штоф водки и соленый огурец.

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Удивительно вкусно, искристо, остро! Весь я в чём-то норвежском! Весь я в чём-то испанском! Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо! Стрекот аэропланов! Беги автомобилей! Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров! Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили! Ананасы в шампанском — это пульс вечеров! В группе девушек нервных, в остром обществе дамском Я трагедию жизни претворю в грёзофарс… Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс!

Это знаменитое стихотворение принесло Северянину не только уйму аплодисментов и новых поклонников, но и немало неприятных минут.

Предпочитал еду простую и сытную — картошку, рыбу, кислую капусту, а ему, куда бы он ни приезжал, приносили, дарили и ставили перед ним на стол эти злосчастные ананасы в шампанском. «Как? Опять ананасы?!» — с разочарованием восклицал он. И делал вид, будто ему нанесли жестокое оскорбление.

Рядовой… Мерси

Весной 1916 года двадцативосьмилетнего Игоря Северянина призвали на военную службу. О том, как не приспособлен был поэт к казарменному быту, как он стал посмешищем в роте, рассказал в своих воспоминаниях писатель Леонид Борисов:

«Рядовой Игорь Лотарев случайно, или так и должно было быть, из пяти выпущенных пуль в цель попал три раза. Дважды пульки легли кучно. Батальонный командир похвалил Лотарева:

На что Северянин, он же солдат Лотарев, чуть повернувшись в сторону батальонного командира, небрежно кивнул:

— Мерси, господин полковник!

Батальонный застыл в позе оскорбленного изумления. Кое-кто из солдат, стоящих подле стрелка, прыснул в кулак, кое-кто побледнел, чуя недоброе за этакий штатский и даже подсудный ответ, когда полагалось гаркнуть: «Рад стараться, ваше высокоблагородие!»

Наконец батальонный разразился отборной бранью и, призвав к себе ротного, взводного и отделенного, назидательно отчеканил:

— Рядового с лошадиной головой, вот этого, впредь именовать по-новому, а именно, как я скажу: Мерси. Понятно? Рядовой Мерси. "

С этого дня на поверке взводный вызывал: — Мерси!

И стоявший в строю Северянин отзывался: — Я!"

По другим свидетельствам Лотарев оказался никуда не годным солдатом. Он не поддавался муштровке, за что и был направлен на мытье полов в казарме. Потом его перевели в санитарную часть. На его счастье, среди влиятельных людей нашлись ему сочувствующие: на медкомиссии Игоря Лотарева «признали» негодным и «списали вчистую».

Легкая рука Толстого

Литературная слава Северянина началась с одного стихотворения. Стихотворения, откровенно говоря, пошленького. Вот с этого:

Вонзите штопор в упругость пробки, — И взоры женщин не будут робки. Да, взоры женщин не будут робки, И к знойной страсти завьются тропки… Плесните в чаши янтарь муската И созерцайте цвета заката… Раскрасьте мысли в цвета заката И ждите, ждите любви раската. Ловите женщин, теряйте мысли… Счёт поцелуям — пойди, исчисли. А к поцелуям финал причисли, — И будет счастье в удобном смысле.

Лев Толстой, прочтя его в одной из брошюр, пришел в ярость: какая глупость. какая пошлость. какая гадость. И высказал в одном из журналов все, что он думает о современной поэзии.

Толстой надеялся этой критикой уничтожить автора и ему подобных горе-рифмачей. На деле все вышло как раз наоборот: с легкой руки Толстого Северянин стал известен всей читающей России. Им вдруг сразу начали интересоваться и издатели, и редакторы, и читатели.

Через несколько лет его слава достигла всероссийского масштаба, затем прошагала по Европе, а потом долетела и до Америки. Его имя превратилось в синоним успеха. Успеха, прежде всего, коммерческого.

Самый коммерческий поэт

Его слава была поистине «громокипящей». Его книги издавались огромными тиражами. В поэтическом состязании, проходившем в московском Политехническом институте, он завоевал титул «короля поэтов» — и это в присутствии таких грандов, как Маяковский, Бальмонт, Блок и Брюсов!

Его выступления проходили при переполненных залах и в Москве, и в Минске, и в Одессе, и везде, куда бы он ни приезжал. Женщины — гимназистки, аристократки, куртизанки, вдовы и замужние, арестантки и многодетные матери — забрасывали его мешками надушенных писем с помадными печатками-поцелуями, назначали ему тайные свидания и обещали пойти за ним хоть на край света…

«Одна актриса, изредка встречаемая мною в доме Сологуба, совершенно серьезно просила меня в одну из лирических минут выстрелить в нее из револьвера, но, разумеется, не попасть в цель… „Это было бы отлично для рекламы“, — заискивающе-откровенно поясняла она».

На северянинской славе наживались ловкие проходимцы из числа мелких актеров. Некоторое внешнее сходство (усиленное гримом) и чтение трех десятков северянинских «поэз» давали возможность недолгой «гастроли». А имя — Игорь Северянин — обеспечивало аншлаг.

Поэт знал о самозванцах и со смехом рассказывал об этой стороне своей популярности друзьям…