Поэзия Кабардино-Балкарии (Поэзия КБР)

Ветер свистит. На вершины, звеня,Бросает арканы белые.Как-будто он приручает коня,Показать полностью. А горы молчат, присмирелые.

Трещат деревья, окутал их лед,И, споря с гремящим Тереком,Снег идет, и туман плывет,А горы молчат над берегом.

В низине луга зеленеют весной, Бегут ручейки шумливые.И кличутся туры над крутизной.А горы стоят молчаливые.

Ворочая камни, шумит водопад,Лед колется: был он, и нет его,Грохочет гром, а горы молчат. Молчат: они выше этого.

Бежали дни, как тень по кругуЧасов, с зари и до зари – Листки, прилипшие друг к другу – Папирусы-календари.

Показать полностью. И в каждом дне чуть зримым штрихом Моё присутствие, мой след, Но где-то в переулке тихом Всё то же, но кого-то нет.

Иных встречая, мимолётом Кивал им, вежливость храня, Предавшись суетным заботам, Делам обыденного дня.

Они, как я, спеша, кивали И уходили, иногда На день, на год в иные дали, Порою просто навсегда.

• Записи сообщества
• Поиск

Там где в шелесте диких трав прорастает в тиши тревога,Ты промозглую стынь забрав, не пустился опять в дорогу.И неясен лукавый путь, отчего-то тоской томимый,Сокрушит ли стрелою грудь или сгубит печаль чужбины.Показать полностью.

Нелегка кочевая страсть, коли мчишься, то только в бойню,Иль нагрянет еще напасть, только вряд ли умрешь спокойно.А дороги ведут назад, да и в мыслях рутинный пепел,Догорел безымянный ад, становясь с каждым днем свирепей.

Только сталью горят глаза и клинки заточили разум,И уже ни одна слеза не заставит уняться сразу.Но, покуда печаль жива, не отпустит глухую хватку,Облекая ее в слова, с сожалениями без остатка.

Лишь не стоит сходить с пути, оставаться с потухшим взором,Нам с тобою еще идти, остальное, пожалуй, вздоры.Необъятный широкий край, скозь равнины и океаны,Для себя это впредь признай, залечи боевые раны.

Восхвали и отдайся тьме, пусть взорвется ярчайшим светом,Для того, чтобы в новом дне, не вверял свою жизнь монетам,И двуликим богам судьбы, прочей блажи, каким-то судьям,Что не слышат чужой мольбы. Так давай же вперед и будем.© Камилла Макитова

Заболел старичок-чабан.Кто поможет?Конечно, сын:Показать полностью. - Выходи, козел да баранНа сплошной простор луговин!

Он ведет отару на луг,Но не верят себе глаза:Что за девушка вышла вдруг,И бежит перед ней коза.

Поглядел - потерял покойНовоявленный наш чабан,Никогда не видал такой, - Ходит по лугу, будто пьян.

И срывает кругом цветыИ козе их вяжет к рогам, Чтоб хозяйка его мечтыУгадала по тем цветам.

Он совсем не ест и не спит,Раньше света, спеша, встает.На дороге один сидитИ козу дорогую ждет.

Уж отец к работе готов,А сынок говорит: - Сиди,Ты еще не совсем здоров,Я могу еще попасти.

Так случается каждый раз,Что ни вечер - коза цветет.По утрам он не сводит глазИ ответа любимой ждет.

А однажды, в часы росы,Увидал он, живой едва,На упрямых рогах козы"Ты мой милый", - цвели слова.

И весь мир мгновенно забыт:- Ай, да козочка, верный друг! - К дому девушки он бежит,Только слышится сердца стук.

ПЕСНЯ О СОЛТАН-ХАМИДЕ

Он Кирову был товарищ. Был верен во всем народу, Ни сил не жалел, ни жизниПоказать полностью. В борьбе за его свободу. Был горным орлом бесстрашным, И люди его любили. Но ненавистью горелиК Хамиду храброму бии. Коня обагрив своей кровью, Свалился он под копыта. И ливень горячий хлынул В тот час, когда был убит он. Он больше уже не встанет, С врагами не будет бороться. Солтан-Хамид, собеседник Кирова-полководца. Не будет скакать с отрядом. Веселый, по полю боя. Недаром примчался в горы Конь статный в крови героя. С коня вспотевшего пуля Сбила его навеки. Любимый брат его Киров Сам закрывал ему веки. Своей накрывал его буркой, Простой одеждой солдата. И в гроб положил его тело Своими руками брата. Солтан-Хамид - наша гордость. В горах навсегда знаменит он. Пусть будет просторной, мягкой Могила, в которой спит он.Ты в битвах Ленина знамя Повсюду носил с собою. Пусть горы скорбят о потере Любимого сына-героя. Был ленинцем ты, и горцем, И правды нашей солдатом. Не зря полководец Киров Всегда называл тебя братом. Герой умирает. Геройство В народе жить остается. Вот почему Кязиму Легко о тебе поется.

Кязим Мечиев, 1918 г.Перевел Н. Коржавин___________________________________________________________Солтан-Хамит Калабеков - балкарский миротворец. Убит во время попытки примирения осетин и ингушей.

"Оказалось, близ Владикавказа, между селениями Ольгинским и Базоркином, между осетинами и ингушами идет бой. Обе стороны беспощадно убивают мужчин, уволакивают в плен детей и женщин.

Разъяренную толпу успокоил Киров.

Съезд счел, что Киров сможет остановить кровопролитие.

С ним послали Солтан-Хамида Заурбековича Калабекова, балкарца лет тридцати пяти. Земледелец из Приэльбрусья, он окончил лишь начальную религиозную школу, но выделялся развитостью, говорил по-русски. В десятых годах Солтан-Хамид свел знакомство с Кировым, изредка виделся с ним и все острее чувствовал, как пагубно враждование бедняков, которых ссорили к своей выгоде повелители, князьки, царские чиновники.

Быть может, у Кирова вместе с передовыми взглядами перенял он черту, снискавшую ему известность и расположение балкарских тружеников: уравновешенность, много раз позволявшую примирять аулы в родном Хуламо-Безенгийском ущелье. Октябрь вывел Калабекова на дорогу общественной жизни, он целиком отдал себя людским нуждам. На съезде его избрали в военную секцию как человека, который искренне желает добра всем терским народам и ни за что не согласится применить оружие во зло.

Друзья предостерегали Солтан-Хамида от участия в мирной делегации, говоря, что слишком опасно связываться с разгневанными осетинами и ингушами, у них свои нравы и повадки, Солтан-Хамид коротко возражал: где бы ни был он, в каменных ли стенах съезда или в окопах, печаль его все равно не уймется, пока без вины льется кровь.

Проводником-переводчиком вызвался послужить осетин Чермен Васильевич Баев. Выходец из Ольгинского, он еще в детстве исходил все тропинки, лощинки, ложбинки и вокруг своего селения и вокруг Базоркина.

По просьбе Кирова оба селения прервали бой. Условились, что начальные переговоры с враждующими проведут в нейтральной зоне, в поле. Когда же мирная делегация направилась туда, в поле, разделяющее окопы, по ней открыли огонь.

Это было неслыханно, неприкосновенность парламентеров и тем паче третьих лиц, не принадлежащих к неприятелям, — обычай, освященный веками, а горцы чтят обычаи строго. Полагая, что произошло недоразумение, Калабеков, медленно ехавший верхом на коне, размахивал развернутым белым флагом, Киров с Баевым высоко подняли белые платки. Стрельба продолжалась. Упал белый флаг — пуля сразила Калабекова. Конь ускакал. Калабекова осторожно положили на межу, пытались перевязать рану, пытались вернуть ему дыхание, но помочь было уже нельзя. Он скончался. Стрельба провокаторов не прекращалась.

Выбравшись из полосы огня, Сергей Миронович и не думал возвращаться на съезд ни с чем.

Не занимать было отваги и Чермену Баеву, прекрасному человеку трагической участи. Как революционер, он еще юношей сидел в тюрьмах по доносу родного брата Гаппо Баева, юриста, владикавказского городского головы. Другой брат, Дзандор, царский полковник, долго таил злобу против Чермена и в 1919 году выместил ее так, как не всякий профессиональный палач решится. Терскую область захватывали белогвардейцы, и Чермен Васильевич защищал от их банд осетинскую бедноту заодно с большевиками. Большевиком он не был, но, по словам Кирова, понимал, что вне советской власти нет спасения ни революции, ни горцам. Зимним днем белоказаки арестовали Чермена Баева, раздетым и разутым погнали в поле и с благословения брата Дзандора застрелили, после чего — возможно, еще живого — облили керосином и сожгли.

Сопровождаемый Черменом Баевым, побывал Киров и в Ольгинском, и в Базоркине, и в окопах. Он убедил враждующих, не возобновляя боя, послать своих представителей на съезд.

Останки Солтан-Хамида Калабекова с почестями отвезли в Приэльбрусье, в верховья реки Чегем. На похоронах основоположник балкарской поэзии Кязим Мечиев сложил песню о Солтан-Хамиде, не позабытую поныне.

Когда над могилой Калабекова впервые звучала песня о нем, пятьдесят ольгинцев и пятьдесят базоркинцев сидели за общим столом во Владикавказе, в кадетском корпусе.